Дед Иван
Мой дед Иван Лазаревич Попандопуло родился в 1883 году в турецком Трапезунде. Его мама Парфена Саввовна заведовала шикарным рестораном с сорока поварами, у семьи был счет в банке. Но потом началась черная полоса для греков-христиан, проживающих на территории Турции, которая вошла в мировую историю как геноцид понтийцев.
Дед вел торговлю с Россией с 18 лет. У него были ларьки с приправами, медом, вареньем, фруктами и сухофруктами в Новороссийске и Ялте. Когда началась резня, стал потихоньку переправлять имущество в Грецию. Пока дед все устраивал, бабушка с 1914 по 1918 годы пряталась от турков в лесах с тремя маленькими детьми, которые все умерли.
На историческую Родину выехать грекам не дали. Мои предки сели на пароход «Ленин» до Батуми, а оттуда на другое судно, до Новороссийска. На третий день пути родилась моя мама. Ивану Лазаревичу пришлось платить 25 золотых монет за «лишнего» человека.
На постой их определили к батюшке, который жил в центре. Им повезло. Грекам-беженцам выдали участок у черта на куличках – в районе современного Мысхакского шоссе, который прозвали Трапезундом в память о местах, откуда пришлось бежать. Это был самый бедный район города.
Дед продолжил торговлю в своем киоске рядом с западным молом. Он договаривался с капитанами судов, которые ходили туда-обратно. Из сарая, что им выделил батюшка под жилье, сделал две комнатушки: в одной жила семья, в другой открыл таверну с двумя столиками на восемь человек, где можно было выпить кофе и почитать греческую газету. А в 1929 году власти у моего Ивана Лазаревича все отняли, не дали даже выручку за прошедший день забрать.
Ему ничего не оставалось, как стать пастухом. Плавни, Цемдолина – тогда это все были пустыри, места для выпаса колхозного скота. Он простудился. Думали, что обострилась астма, а это был туберкулез. Умер спустя месяц, в 1930 году. Ему было 47 лет. Похоронен на кладбище Солнечном.
Бабушка
Яя (в переводе с греч. «бабушка») Семела Павловна была сиротой, ее отдали замуж в 13 лет, первого ребенка она родила уже в 14. Всего у нее было 16 детей, но выжили только трое: моя мама София и дяди Семён и Харлампий. Еще в Турции ей сказала гадалка: «Пока не переплывешь это море, дети твои жить не будут». Наврала. Моя яя в Россию приехала с трехлетней дочерью Парфеницей. Но девочка почти сразу умерла от оспы, денег на прививку не было.
Она по-русски знала три слова: «шорт побери» и «хай», то есть «ладно», «пусть» – это из местного кубанского говора. Каждое утро пекла пирожки для таверны, подавала кофе, крутилась как могла.
После моей мамы у нее в 1926 году родился Семён, а в 1929 году – за год до смерти мужа – появился на свет Харлампий. Ей уже было хорошо за сорок, и она осталась без кормильца, с моей мамой и двумя маленькими детьми на руках. Моя яя. Сколько на ее долю выпало.
В 1936 году моя мама добилась ордера на жилье. Им выделили двухкомнатную квартиру на Губернского, 20. Сейчас на этом месте площадь Героев. Этот дом все называли «номера России», его построил Чиркин. Он жил на первом этаже, а на втором сдавал комнаты морякам, которые туда приводили женщин. Все приличные девушки обходили этот бордель стороной.
Потом Чиркин уехал за границу, а ЖЭК сделал из борделя двухэтажный жилой дом. Там жили мы, тетя Лида Ковтун и начальник милиции порта Калашников. Он косился на бабушку и ее семью, возмущался, что нищие живут рядом с ним. Возле этого дома находилась милиция, и яя мыла там полы.
Когда фронт подошел совсем близко, мои дяди собрались воевать. Одному 15, другому 13. Взяли собаку Джульбаса и пошли в Крымск записываться в армию. Яя как узнала, схватила дубину и побежала за ними. Вернула.
А 13 июня всех греков Новороссийска собрали на станционной площади. Держали на солнцепеке трое суток. Пришел мамин кум по фамилии Запорожец и сообщил, что комнату в подвале ограбили подчистую, не оставили даже ложки.
Греков загрузили в товарные вагоны и тринадцать дней везли в Казахстан. Всех без разбора депортировали как неблагонадежных. Там яя и осталась навсегда, там ее и похоронили в 1960 году.
София Ивановна Попандопуло
Мама. Детство
Моя мамочка, вы бы ее только видели, была ростом 148 сантиметров, маленькая, аккуратненькая, улыбчивая. Закончила два класса греческой школы, знала эллинский язык. Учебу бросила, так как зрение было плохое. При этом она обладала феноменальной памятью и прекрасно в уме считала – все это передалось моим внукам.
Для нее никакого города, кроме Новороссийска, не существовало. Всегда говорила: «Я городская!», потому что жила тут, в самом центре. Говорила, что в городе было только три улицы: Морская (современная Мира), Губернского и Серебряковская (нынешняя Советов). Все что выходило за их пределы, для нее уже сельский округ.
Чтобы помочь матери прокормить семью, она до 15 лет убирала квартиры. В 16 пошла работать на мельницу братьев Асланиди разнорабочей, как только исполнилось 18, трудоустроилась официально. Их контора располагалась на Кутузовской. Знала старый элеватор наизусть. Когда пришла война, между рабочими сменами рыла окопы в 5-й и 8-й щелях. Я была там, видела эти места, там земли-то нет – сплошная скала. А моя крошечная мама рыла там окопы.
За хлебом
В Казахстане ее взяли начальником цеха артели «Заря» в городе Темиртау. Отгружала готовую продукцию на фронт. Ей привозили шерсть овец огромными тюками. Таскала эти тюки, распределяла шерсть между мастерицами, которые для фронта вязали перчатки, варежки, носки, телогрейки, подшлемники для летчиков. Вязала для фронта сама. Старалась сделать так, чтобы женщины могли и свои семьи обвязать – зимы в Темиртау суровые.
Вышла замуж за приемного сына своего дяди Адама Панайотовича Попандопуло. Все его называли Михаил, поэтому я и Михайловна. Родила меня мама в 1945 году. Больше детей у нее не было – надорвалась во время работы в артели. Отец жил от нас отдельно, в другом городе. Заработал трактористом две машины зерна. Думал забрать меня и маму, продать зерно, построить дом. Яю и моих дядей брать не захотел. Мама отказалась и развелась с ним. Сказала, что никогда свою семью не променяет на кобеля.
В 48 лет второй раз вышла замуж за замечательного человека, у которого было восемь детей – всем им и стала мамой. Мечтала вернуться в Новороссийск, но ей разрешение власти так и не дали. В 1973 году они с супругом переехали в Крымск. И каждый день мама ездила в свой любимый город за хлебом. Каждый. Божий. День.
Когда умер ее супруг в 1990 году, я перевезла ее в Новороссийск, в свой дом на улице Леселидзе. Она ворчала, что поселила ее – городскую – в колхоз. А это никакой не колхоз, это Трапезунд – греческий район – вот так у моей мамы завернулась спираль жизни.
Она прожила 99 лет, можете себе представить? И до конца оставалась все такой же миниатюрной, улыбчивой, чудесной.
Душу не продали
Первый раз я попала в Новороссийск зимой 1960 года, хотела поступать в школу ДОСААФ. Мама другого города для обучения и дальнейшей моей жизни не видела. А зима тут бывает разной, мне не повезло. Вернулась, сказала, что по мне, так Новороссийск – это одна улица от парка до Цемдолины. «Зато какая! Серебряковская!» – ответила мне мама.
Я вышла замуж в 1970 году за белоруса Семена Петровича Бича, с которым прожила долгую и счастливую жизнь. У нас родились трое детей: первенец Оленька прожила 17 дней, умерла. Александр был инвалидом. Потом родился Константин.
В Новороссийск переехали благодаря Саше – ему нужно было море. Нас тоже сначала не пускали сюда, год проработала в Крымске. Потом перевелась на Новороссийский комбинат хлебопродуктов – это там, где элеватор. На пенсию вышла в 1995 году в должности главного бухгалтера.
Когда видела, что зерно лежит под дождем – плакала. Я знаю, что элеватор пострадал при последней атаке – сердце болит. Теперь там все будет тлеть бесконечно, и этот запах стоять.
Я всегда занималась общественной работой. Пятнадцать лет была помощницей депутата Георгия Ильича Канакиди, скольким людям он сумел помочь! С 1992 года еще и квартальной была, в мою ответственность входил участок, ограниченный улицами Дзержинского, Рыжова, Запорожской и Коммунаров. Знаю историю почти каждой семьи.
Вспоминаю дом своего детства в Темиртау на улице Загородной, 13. В нем жили 12 семей. Две ссыльные пожилые сестры-немки, русские, греки, поляки, чеченцы, цыгане. Кого только не было! У каждого в этом доме была своя трагедия, своя мечта. Как у кого повернулось в жизни – не знаю.
Мы хорошо жили в Казахстане, но я счастлива, что вернулись домой. Свой ум, свои знания и умения, свою душу мы не продали, а отдали на благо нашей Родины, нашего Новороссийска.
