Мы совсем недавно отметили 83-ю годовщину освобождения города от фашистов, а в письме – воспоминания бабушки Наталии – Нины Степановны Андрюковской (1930-2020) о том, как война пришла в Новороссийск и как, после его освобождения, семья вернулась в родной дом на окраине города. Публикуем с сокращениями.
Вот уже много лет, с 1988 года, Гейнзвилл – город-побратим Новороссийска. Заложили эту дружбу власти города и супруги Калишман (Кейлишман). Стив и Наталия познакомились и полюбили друг друга в нашем городе. Переехав к мужу, Наталия не оставляла идеи «подружить» наши города. И эта дружба крепка, несмотря на политические бури.
«Наша большая семья жила на Мефодиевке. Дом стоял на горе, был самым последним в ряду на этой улице, насчитывал три комнаты, включая прихожую. Из его окон город был виден как на ладони, бухта просматривалась до горизонта. Кстати, дом до сих пор стоит по тому же адресу, что и в годы, о которых этот рассказ.
Наш дворик утопал в кустах сирени, а посередине росла большая шелковица. Мы с мамой и моей сестрой-двойняшкой Лидией дружно жили в этом доме вместе с маминой сестрой Таней, у которой было трое взрослых сыновей – Константин, Василий и Николай.
В 1940-м наша мама умерла. Мне тогда было 9 лет. Исполняя предсмертную волю мамы, тетя Таня не отдала нас в детдом, а оформила опекунство. Спустя какое-то время мы с сестрой попросили разрешения называть тетю Таню мамой.
С началом войны из Новороссийска начали эвакуировать оборудование с заводов и предприятий. А после мобилизации в городе почти не осталось мужчин, одни женщины, старики и дети.
Несмотря на войну, мы продолжали ходить в школу. Тетрадок и чернил не хватало, когда тетрадки заканчивались, начинали писать карандашом между строк в использованных, переворачивая их «вверх ногами».
Летом 1942-го в нашем доме расположился командный пункт Красной Армии, наверное потому, что дом находился на отшибе, вдалеке от важных целей. С нами военные делились пайком, бывало, после ужина пели песни под гитару.
В конце августа 1942 года город постоянно бомбили, самолеты кружились над головой, словно вороньи стаи. Мы заметили, что на Мефодиевке стало меньше военных.
В ночь на 6 сентября стало тихо, как будто война закончилась. А днем через Волчьи ворота к нам на Мефодиевку ворвались нацисты. Даже у нас на горе был слышен гул, и казалось, что он исходил из самой преисподней. Нам было очень страшно. Тетя Таня объяснила, что это шли немецкие танки в сопровождении мотоциклистов.
Через несколько дней к нам в дом пришел молодой, высокий немецкий офицер, блондин с голубыми глазами. Со своим адъютантом он основал здесь командный пункт, заняв две комнаты, а нас выселили в прихожую.
Несмотря на запрет командира, немцы грабили стоявшие вокруг дома и их жителей. Однажды пара немецких солдат залезла и в наш двор, но вышел адъютант и крикнул на них.
Временами по округе прохаживались полицаи-предатели с белыми повязками на рукаве. Однажды немец долго рассматривал висевшие на стене семейные фотографии. Тетя Таня и я оказались рядом, и он, указав на фото сыновей, спросил у нее:
– Киндер? Фронт?
Тетя Таня обомлела и только кивнула головой. Позже признавалась, что была уверена – он нас всех пристрелит. Но постоялец пристально посмотрел на нее, вытащил из нагрудного кармана бумажник с фотографией молодой женщины и девочки: «Майн фрау». И по-русски добавил: «Война
плёхо».
Странный был этот немец.
Однажды мы узнали, что на горе скрывается раненый советский солдат. Жители как могли помогали ему едой и лекарствами. «Наш» немец, хоть и знал об этом, не вмешивался, не запрещал выхаживать и не дал команду захватить в плен, но и помощи не оказывал. Как сложилась судьба того солдата, не знаю, но всегда надеялась, что остался в живых.
Советская авиация бомбила элеватор, порт, железнодорожную петлю, где разворачивались товарные составы, партизаны часто пускали под откос немецкие поезда с продовольствием и боеприпасами.
Хотя нацисты не разрешали населению приходить туда, но люди все равно ходили. Потому что выхода не было – голодали все. Немцы охраняли петлю от диверсий и также боялись разноса инфекционных заболеваний. Оставшиеся трупы и гнилая пища – рассадник заразы. Расстреливали всех, кто пытался собирать там продукты.
В апреле 1943-го жителей начали регистрировать для отправки в Германию, в начале июня нас посадили в товарные вагоны и довезли до станции Тоннельная, где продержали несколько дней. Во временном лагере нам выдавали хлеб и маргарин. Немец-хлебник отрезал порцию хлеба в обмен на карточку, помеченную переводчицей карандашом. Подпись была какой-то закорючкой, а карточка – квадратик листа из школьной тетради. Дети быстро научились эту закорючку копировать и ходили за дополнительной порцией хлеба. Помню, как недоуменно немец пересчитывал булки хлеба и лишние карточки, из-за которых и образовывалась недостача продукта.
Затем нас довезли до Керчи, где погрузили на баржи. Немцы оставили нас на палубе, а в трюмы поместили какое-то оборудование. Во время перехода в Николаев баржи обстреливали, иногда над ними низко пролетали самолеты, и тогда мы махали им белыми платками и полотенцами, давая понять, что на барже пленные. Боялись, что нас могут потопить.
В Николаеве нас рассортировали, некоторых отправили в Германию, а нас в Никополь, и оттуда в село имени Кагановича. Часами пропалывали вручную грядки, очень уставали. Наблюдал за нами полицай-украинец. Он, огромный, ходил и покрикивал на всех, помахивая нагайкой. Девушки постарше специально пачкали грязью лицо и натягивали пониже платки, чтобы не приглянуться какому-то немцу или местному хлопцу-украинцу.
Кстати, о местном населении. Ко времени входа немцев в Новороссийск в городе из мужчин оставались в основном военные, а здесь, в селе, молодые краснощекие украинцы со своими батьками важно расхаживали в вышиванках и продолжали кучеряво жить.
Время от времени немцы проводили карательные операции, так как в округе действовали партизаны. На нас находил суеверный страх, когда проносился слух о приближении карательных отрядов. Особенно боялись румын и украинцев. Они были беспощадными. Как только по селу проносился слух об их приближении, все прятались.
После освобождения Никополя при первой возможности мы собрались в Новороссийск. Дорогу домой я плохо помню. Только то, что ужасно хотелось есть, и слова тети Тани: «Потерпите, девочки, не плачьте. Придем домой и тогда поедим». И мы терпели и не плакали….
Вернулись домой, и казалось, что стены родного дома нас хорошо согревали в те холодные дни. Вот тогда-то мы все и плакали. От радости».
